проверка размера стиха онлайнгенератор стиховподобрать римфу к слову

Феномен рифмы (часть 2)




Рифма


Ближайшим образом рифма связана именно со стихотворным ритмом. Этот факт проявляется весьма разносторонне. Прежде всего, рифма - созвучие слов, занимающих фиксированную позицию (в русской поэзии, как правило, на конце стихотворных строк). А созвучие, систематически повторяющееся в одной и той же позиции, неизбежно порождает в словесном тексте определенную ритмичность, даже если сам этот текст не написан ни ямбом, ни хореем, ни дактилем и т. п. Далее, бросается в глаза, что во взаимодействующей паре "рифма - ритм" одно как бы тянет за собой другое: поэт, стремящийся к необычной яркой рифмовке, почти наверняка будет одновременно поэтом с необычной, особенно яркой и выразительной ритмикой (и наоборот). Таковы все крупнейшие художники-новаторы: Симеон Полоцкий, Гавриил Державин, Владимир Маяковский, Борис Пастернак (ранний), Велимир Хлебников и др.


С другой стороны, весьма тесно рифма как таковая связана со всеми иными разновидностями звуковой организации (инструментовки) стихотворного произведения - так называемой внутренней рифмой, аллитерацией и т. д.


Далее, реальна связь рифмы с пронизывающими словесно-художественное произведение "речевыми образами", тропами и фигурами. Закономерность примерно та же, что и с ритмом: у поэта со сложной своеобразной рифмовкой можно с большой степенью уверенности ждать и сложной своеобразной метафорики.


Мощное воздействие оказывает рифмовка и на семантико-синтаксическое построение стихотворного текста. Рифма возникает в результате созвучия частей слов - то есть, по-иному, неполного повторения слов. Это значит, что рифма, по сути, особая автономная художественная форма, инкорпорированная в стихотворный текст. Действительно, повторение неизбежно порождает форму, повторение оформляет. Самая аморфная клякса, если она систематически воспроизведена в тех же контурах несколько раз (да еще, например, для упомянутой неполноты с чередованием цвета - одна черная, другая синяя, третья красная и т. п.), уже не клякса, а значимый элемент орнамента, который закономерно воспринимается как нарочито созданный, "причудливо оформленный" (а отнюдь не бесформенный!). Слово не столь аморфно, как клякса (упомянутая единственно в порядке иллюстрации широты проявления эстетического эффекта повтора), слово - уже структура, и для оформления рифмы как новой структуры достаточно однократного повторения.


Сам способ создания рифменного стиха, процесс индивидуального творчества коренным образом отличается от творческого процесса при создании белого стиха (например, рифма провоцирует неожиданные повороты мысли), что, в частности, хорошо известно текстологам.


Вкусовые суждения о том, какие рифмы "плохи", а какие "хороши", высказываются людьми легко и весьма часто. Однако лишь конкретное изучение может дать возможность объективных оценок фактов, относящихся к области рифмы, с точки зрения их эстетической функции. Оценка новых, непривычных фактов, основанная на собственных вкусовых представлениях, слишком часто субъективна. В научной же литературе недостаточная определенность представлений о функциональной природе некоторого конкретного элемента вынуждает к априорной, тем самым часто неправомерной, интерпретации его эмпирических проявлений.


В отношении рифмы примеры этого и сегодня можно встретить не только в обиходных читательских суждениях о "хороших" и "плохих" рифмах, но также и в некоторых критических, а то и литературоведческих статьях, где муссируется та же проблематика. Если примеры первого рода могут значить, что функции рифмы еще недостаточно адекватно осознаны читательским коллективом, то второе отчетливо сигнализирует о недостаточной научной изученности рифмы в системе элементов стиха (в этом смысле знаменательно, что обычно никто не пытается философствовать о "плохих" и "хороших" ямбах или хореях - их функциональная природа несравненно яснее читательскому коллективу, и многим людям понятно, во всяком случае, насколько малоподходящи в их отношении представления о "хорошем" и "плохом").


Эта определенная неизученность рифмы не позволяет авторам, сделавшим наблюдение стихотворных произведений своей профессией, пишущим о литературе, интерпретировать подмечаемые конкретные факты на достаточно высоком теоретическом уровне. Мнения самих специалистов в области поэтики, теоретиков стиля и стиховедов свидетельствуют о том, что в функциональной природе русской рифмы, причинах ее исторических изменений и законах, которыми регулируются эти изменения, по сей день остается много неясного; что при обилии неравноценных наблюдений над эмпирическими фактами до сих пор не существует целостной непротиворечивой концепции, которая выявила бы в этих фактах закон.


С другой стороны, элемент системы видоизменяется либо вместе с самой системой, либо - если он претерпевает некие автономные внутренние метаморфозы, изменяет свою собственную природу - он в изменившемся виде неизбежно начинает затем влиять на окружающие элементы, то есть воздействовать на систему, в которую сам входит. Иначе говоря, изменения рифмы могут оказаться фактором, провоцирующим те или иные изменения ритмики или стихотворного синтаксиса и прочих составляющих не только системы стихосложения как таковой, но и ее конкретных преломлений в словесно-поэтических текстах. С другой стороны, на примере изменений рифмы как элемента системы можно многое понять в закономерностях развития стиховой системы как целого.


Согласно известному тезису философской диалектики надо, чтобы каждое положение рассматривалось индивидуально-конкретно исторически, в связи с другими и в связи с конкретным опытом истории. Данный тезис полностью соответствует методологии современной филологической науки. В соответствии с этим требование исторического изучения русской рифмы было сформулировано уже в ранних стиховедческих работах. Характерно, однако, что еще в 1948 году маститый филолог (Б. В. Томашевский) закончил свою блестящую статью по истории рифмы признанием, что хотя наука "требует не схематических характеристик, а пристального, подлинно исторического изучения", однако "по отношению к русской рифме такого изучения еще не проделано".


Одна из специфических черт художественной словесности, объекта литературоведческого изучения, заключается в необходимости учета единичного (которым закономерно могут пренебрегать многие иные науки, интересующиеся общим). У нас же всегда возможна ситуация следующего типа: автор единственный раз создает в отдельном контексте некоторый окказиональный элемент, функциональный статус (значение, роль) которого может, однако, быть чрезвычайно высок, и учет его (например, учет какой-либо однажды употребленной рифмы особого типа или особым образом ритмически организованной строки) - для многих целей необходим.


Даже ни разу не повторенный окказиональный элемент благодаря своему резкому отличию от того, что эстетическая норма заставляет предполагать на его месте, может оказаться настолько "заметным" и "важным", что при всей своей единичности повлияет, к примеру, на практику целого ряда поэтов в будущем (об эстетической норме см. подробно ниже). Так, в свое время Б.В.Томашевский счел нужным скромно подчеркнуть (даже в названии вышеупомянутой статьи "К истории русской рифмы") предварительный и эскизный характер своего очерка рифменной эволюции. На протяжении истекшего с тех пор полувека ученые, принадлежащие к самым разным направлениям в филологии, продолжали констатировать, что общая изученность одного из важнейших элементов русского стиха, элемента, с которым в обиходе увязывается само представление о "стихотворности", о "поэтичности", остается неудовлетворительной.


"Слабая, по сравнению с другими стиховедческими категориями, изученность рифмы" (констатция В.М. Жирмунского) объяснялась позднейшим ярким исследователем "сложностью ее природы" (Лотман 1972, с. 61). Другой автор напоминал, что по-прежнему "не ясна роль рифмы не в "инструментовке стиха", а в его целостной поэтической системе" (Чичерин 1967, с. 65).


Требование пристального исторического изучения рифмы остается актуальным и сегодня, в начале XXI века, несмотря на наличие написанных в первой половине предыдущего столетия двух очерков рифменной эволюции (принадлежащих перу людей большой филологической эрудиции и разносторонней общей культуры, какими были акад. В.М. Жирмунский и проф. Б.В. Томашевский), несмотря также на выходившие позже труды Д. Самойлова, Ю.М. Лотмана, М.Л. Гаспарова и ряда других авторов. Это поучительное обстоятельство явственно связано с тем, что полную историю русской рифмы нельзя написать иначе, как проанализировав все индивидуальные рифменные системы поэтов, когда-либо писавших по-русски: каждая из них не просто "единичное", которым можно пренебречь, как это обычно делают в некоторых других случаях, но функциональный фактор - любая неучтенная индивидуальная система рифм может содержать данные, опровергающие все уже сделанные построения. Нетрудно понять, что простой исторический учет всех индивидуальных рифменных систем (тем более - всех конкретных созвучий в них, что также часто необходимо) представляет задачу колоссальной трудности. Во-первых, в ряде случаев представила бы значительные трудности даже простая группировка индивидуальных систем по хронологии. Во-вторых, это лишь наиболее грубый и предварительный путь систематизации, так как необходимость группировки по "школам", "направлениям", к которым относили себя сами художники и в контексте которых их творчество реально воспринималось современниками, немедленно чрезвычайно усложнит проблему.


Все сказанное, как и многие более частные причины, обусловливает неизбежную эскизность, определенную схематичность истории рифмы, представляющей хронологически последовательное наблюдение и группировку эмпирических фактов. Исследователь при этом тонет в бездне разнородного материала, притом неизбежно оперирует не всеми индивидуальными рифменными системами (как бы он ни стремился к противоположному). Более того: он вынужден, руководствуясь чисто интуитивными критериями, выбрать из тысяч имен авторов, в разные века рифмовавших по-русски ("всех до единого" он попросту ни за что не доищется!), несколько десятков "важнейших" имен, а из десятков тысяч созвучий, которыми составлена каждая индивидуальная система рифм, он вынужден выделить также несколько десятков кажущихся ему "наиболее характерными" примеров. В любом другом случае объем исследования немедленно вырос бы до катастрофических размеров, а само оно, став (быть может) в чем-то более доказательным, сделалось бы из-за обилия материала совершенно недоступным для практического применения, нечитаемым. Таковы, вкратце, объективные слабые стороны подхода, при котором ученый, наблюдающий историю рифмы, последовательно спускается по хронологии.


(Кстати, многочисленны случаи, когда при этом реконструировать ту систему реальных творческих взаимовлияний поэтов-современников, которая вызывала к жизни те или иные изменения рифмы, объективно невозможно, и несмотря на любое нагромождение эмпирики - в видах усиления "доказательности" материала - неизбежны исподволь вводимые исследователем большие упрощения).


Существует, однако, иной способ исторического наблюдения. Вспомним неоспоримо верное положение, сформулированное еще в прошлом веке двумя известными интерпретаторами философии Гегеля и до начала 90-х годов XX века повсеместно цитировавшееся по поводу и без повода (ныне же, в порядке противоположной крайности, предаваемое искусственному забвению):


"С чего начинает история, с того же должен начинаться и ход мыслей, и его дальнейшее движение будет представлять собой не что иное, как отражение исторического процесса в абстрактной и теоретически последовательной форме, отражение исправленное, но исправленное соответственно законам, которые дает сам действительный исторический процесс".


Таким обобщенным отражением исторического является, с точки зрения научной методологии, категория логического. Логическое понимается как историческое, очищенное от побочных явлений, представленное в его существенных закономерностях. В ряде случаев, при анализе сложных объектов, следовать за историей повсюду не представляется возможным (отсюда эскизность и вышеупомянутая принужденная опора на выбранные самим исследователем более или менее многочисленные примеры). Кроме того, изобилие деталей, которые значимы в различной степени и принадлежат к разным уровням, способно искажать и прерывать ход мыслей. Отказываясь от недостижимых попыток проследить сложный процесс на всех его "поворотах" и "изгибах", логический подход обязывает к выделению и анализу типов, то есть определенных узловых точек процесса. Правильно осуществленная типология, во-первых, четко выделяет уровень рассмотрения и, во вторых, подробно описывает его противоположные границы, то есть крайние пределы, полюса. Внутри границ, которые выявляет типология на данном уровне, располагается все множество переходных форм, реальных эмпирических фактов - и массовые их совокупности, и единичные, окказиональные феномены. Вследствие этого неучтенных, противоречащих картине наблюдаемого "исключений" при корректно осуществленной типологизации не бывает, - а последнее (в силу специфики нашего объекта) крайне важно.

Страницы: 1 2 3



    • Если вам понравилось, поделитесь с друзьями

    » Современная рифма

    Ответить