проверка размера стиха онлайнгенератор стиховподобрать римфу к слову

Феномен рифмы (часть 3)




Существует два приема систематизации эмпирических процессов, научный смысл которых принципиально различен. Один основывается на законе, объективно организующем данный процесс, данный уровень на пути от крайней точки до крайней точки. Естественно, что систематизация реальных фактов по такому способу возможна лишь тогда, когда найден этот закон. Закон же (в общенаучном его понимании), как известно, отличается абсолютной всеобщностью: всякая формулировка, допускающая исключения, на данном уровне, в данной области не является законом.


Наличие исключений доказывает, что интерпретация, даваемая эмпирическому материалу, вовсе не является формулировкой закона. Напомним, что общепринятый философско-методологический, общенаучный смысл слова "закон" в принципе невозможно смешивать с теми специфическими употреблениями слов "закон", "закономерность", которые сложились в рабочей практике отдельных наук - например, юриспруденции или же математической статистике. Юриспруденция именует "законом" то, что в терминологии филологической науки (как, например, и философии) обычно именуется по-иному - "нормой" (норма не абсолютна и всегда существует на фоне не-нормативных фактов, то есть, в частности, "исключений"). В отличие от типологии, статистические выводы имеют вероятностный характер, и их обоснованность проверяется не отсутствием исключений, а резкостью диспропорции наблюдаемых совокупностей.


В области, которая законом охватывается, он должен подтверждаться абсолютно строго, неукоснительно. В этой связи полезно вспомнить известный дидактический вопрос: что стало бы с законами, организующими объективный мир, если бы они имели исключения? Ответ известен: они потеряли бы присущий им статус абсолютной всеобщности, то есть понизились бы в ранге, оказавшись справедливыми только в некоторой более узкой области, на более низком уровне. Все это необходимо повлекло бы за собой научные переформулировки сферы их приложения. (Общеизвестный пример такого понижения в статусе и соответствующей переформулировки являют с XX века законы "ньютоновой" механики.) Но сразу вскрыть объективный закон, организующий объект, не всегда удается.


Если иметь в виду русскую рифму, "классический" пример этого представляет известное разделение рифм по слоговому объему клаузул (заударных частей составляющих рифменную пару слов) на мужские, женские, дактилические и т. д. Возникнув вне опыта поэзии XX века, оно еще "не подозревает" о возможности существования неравносложных рифм, не отражая тем самым всех реально мыслимых типов созвучия. Введение неравносложной рифмы заставило переформулировать уровень приложения данной классификации, так как выяснилось, что в ее рамках могут быть описаны лишь равносложные созвучия.


С одной стороны, эволюция рифмы, идущая в поэзии поныне, постоянно побуждает либо к отказу от тех или иных типологий, перестающих удовлетворять фундаментальному требованию: охватывать всю совокупность фактов в области, к которой типология относится, - либо переформулировки уровня их приложения. Возможность переформулировок тех обнаруживших исключения "законов", которые различные авторы в прошлом пытались выводить для истории рифмы, основана на том, что в качестве рифменных систем реально наблюдаются совокупности всегда различной степени общности, разного уровня (ср. в различной степени абстрактные понятия типа "русская рифма", "рифма XIX в.", "рифма Пушкина" и др.), - а поэтому то, что перестало адекватно отражать организацию рифмы и/или ее эволюцию в целом, может все-таки оказаться законом для рифменной системы определенного художника, для некоторого этапа рифменной эволюции и т. п.


С другой стороны, история знает немало примеров того, как исследователи вынуждены применять прием систематизации, резко отличный от вышеописанного, навязывая объекту лишь в той или иной мере отражающую его реальную системность, а в той или иной мере - сконструированную самим исследователем группировку составляющих объект фактов - условную "закономерность". Почти обязательным следствием и признаком применения данного приема оказывается выведение за рамки систематизации некоторых фактов, не укладывающихся в конструкцию, противоречащих намеченной "закономерности" и потому описываемых в качестве пресловутых уже упоминавшихся "исключений".


Особенно часто этим пользуются в учебно-дидактических целях, когда наглядность и доходчивость изложения заведомо важнее его научно-методологической строгости. Впрочем, прибегать к такому приему в науке на ее историческом пути приходится также довольно часто, и на ранних этапах наблюдения фактов он вполне закономерен. В минувшие эпохи, когда сущность понятия научного закона не была еще выявлена достаточно четко, исследователи могли даже не различать обсуждаемых двух приемов, искренне считая второй способ систематизации вполне достаточным и окончательным обнаружением закона. Сегодня, разумеется, необходимо, напротив, отчетливо осознавать предварительный и эвристический характер типологий, допускающих исключения, и условность обозначающихся при их посредстве "закономерностей". Можно сказать и так: "исключение" - это на деле всегда "условное название" для какой-то оставшейся непознанной исследователем закономерности.


Само наличие исключений со всей отчетливостью сигнализирует о том, что уровень приложения типологии определен ошибочно, что объективный закон, организущий объект в целом, еще не найден и что перед нами - исследовательская конструкция, возникшая из необходимости какой бы то ни было первичной систематизации эмпирического материала, без которой с ним трудно было бы работать далее. Самое большее, чему может удовлетворять данная конструкция, - адекватное описание организации определенного уровня, определенной области сложного целого, где такая закономерность подтверждается без исключений, то есть носит характер закона.


В разработанной В.М. Жирмунским фундаментальной концепции рифменной эволюции исследователю пришлось прибегнуть именно ко второму приему - приему условной систематизации эмпирических фактов. Как известно, В.М. Жирмунский писал, что на протяжении XVIII - XIX вв. поступательно происходило первоначальное становление культуры точной рифмы с ее последующей "деканонизацией" - узаконива-нием все более широкого круга разнообразных "неточностей". Однако сам исследователь указал на ряд фактов, которые уклоняются от сформулированной им закономерности. Так, в эпоху, когда, по мнению В.М. Жирмунского, существует, является законом, культура точной рифмы, обнаруживается поэт, рифмующий неточно (Г.Р. Державин). Несколько позднее, как считает исследователь, уже закономерны рифмы "приблизительные". В эпоху таких "приблизительных" рифм обнаруживается, однако, несколько поэтов, опять использующих неточную рифму и отличающихся этим от массы современников (А.А. Кольцов, И.С. Никитин, Н.А. Некрасов)11.


Таковы реальные факты истории поэзии. Но ведь в силу вышеупомянутого наличие исключений опровергает правило! Тем самым закономерность, сформулированная В.М. Жирмунским, отнюдь не является для характеризуемого периода законом "эволюции" всей системы русской рифмы (что не отменяет возможного наличия у нее, как упоминалось выше, статуса закона в некоторой более узкой области - например, на небольших хронологических отрезках или в рамках индивидуальных рифменных систем определенных художников).


Итак, В.М. Жирмунский, детерминируемый тем состоянием, в котором находилась литературоведческая русистика в начале первого двадцатилетия XX века, прибегнул в своих построениях к вышеописанному второму приему систематизации. Но аналогичным образом поступил в относительно недавнее время поэт Д. Самойлов в своей дважды изданной (1973, 1982) большой работе о рифме (подлинно интересной как выражение творческого опыта и эстетических представлений яркого художника, но, как представляется, не везде концептуально последовательной): некоторые явления (и прежде всего - феномен неточной рифмы Державина) трактовались и им в качестве "исключений". Д. Самойлов писал, полемизируя с концепцией В.М.Жирмунского: "Канонизацию" и "деканонизацию" точной рифмы нельзя рассматривать как главное историческое движение русской рифмы. Процесс "канонизации", так же как и процесс "деканонизации", происходил с рядом исключений и отнюдь не прямолинейно. Сами по себе понятия "канонизация" и "деканониза-ция" мало что объясняют" (Самойлов 1973, с. 83). Первая фраза автора свидетельствует, как будто, о принципиальном несогласии с критикуемой концепцией. Однако если вывести из нее, что Д. Самойлов ищет иного, оказывается малопонятным дальнейшее утверждение, что намеченные В.М. Жирмунским процессы просто имели "исключения".


Перед нами либо недостаточно последовательная формулировка мысли, либо непоследовательная позиция. В дальнейшем Д. Самойлов заключал, что основным историческим движением русской рифмы является процесс ее деграмматизации, и делал попытку противопоставить эту точку зрения (основанную на известном положении Р.О. Якобсона - см. Якобсон 1961) концепциям В.М. Жирмунского и Б.В. Томашевского. Между тем деграмматизация рифмы - совершенно иной аспект рифменной "эволюции" (см. подробнее ниже), не имеющий прямого отношения к изменениям ее точности/неточности, которыми интересуются в своих работах эти исследователи.


Д. Самойлов не предложил интерпретации, которая дала бы возможность рассмотреть данные "исключения" принципиально иным образом - как проявление действия объективных законов. Между тем лишь интерпретация, которая не допускает "исключений", может привести к адекватному пониманию процесса "эволюции" русской рифмы в аспекте точности/неточности подобия ее компонентов.


Известный пушкинист и стиховед Б.В. Томашевский создал уже упоминавшуюся оригинальную концепцию эволюции русской рифмы, связывающую ее изменения с изменениями норм произношения и чтения стихов. Однако он также не выявил всеобщего объективного закона исторических изменений рифмы, что показано позднейшими исследователями, обнаружившими исключения из сформулированных им "закономерностей", доказавшими на конкретных фактах спорадичность, нерегулярность связи рифмы с произношением, отсутствие здесь прямой и жесткой корреляции (см., напр., Адамс 1959, 1960; Берков 1968; Гончаров 1973; Якобсон 1961 и др.).


(В разной степени и в разном смысле наблюдения таких исследователей касаются и иных работ, развивающих идею об обусловленности рифмовки нормами орфоэпии - напр., Бернштейн 1922; Брюсов 1955а; Кошутич 1919, и др. концепции).


Невозможно не подчеркнуть, однако, что все подобные наблюдения справедливы лишь для не вполне удачных попыток конкретного приложения концепции Б.В. Томашевского. В целом же она, как становится ясно при внимательном изучении, исходит из глубокой и отнюдь не противоречивой философии взаимоотношения рифмы и языка, рифмы и речи. Несомненно, что существует разновидность художников, специфически сориентированных на декламационное произнесение, живое исполнение своих произведений (данный факт вновь подтвердился в практике поэтов XX в.).


С этим следует соотнести огромный интерес к декламации Державина - по воспоминаниям С.Т. Аксакова, Державин, узнав, что тот обладает декламационным даром, без конца заставлял юношу Аксакова исполнять державинские произведения. "Бенедиктов, несмотря на все свои недостатки, обладал истинным лиризмом, напоминающим Державина", - писал Полонский о нем в другом месте.


(Характерно и то, что поэты "пушкинско-карамзинской" линии подобной потребности в публичном чтении, вкуса к декламации обычно не испытывают и сами не обнаруживают выраженных декламационных способностей).


Например, глубоко неслучайно, что Маяковский, как обычно и другие поэты, подражающие мнимым "неправильностям" устной речи, испытывал неизменную потребность в устном публичном исполнении своих стихов - хотя Большая аудитория Политехнического (или, тем более, зал какого-нибудь клуба) обеспечивали ему контакт с небольшим, в сущности, количеством людей (во всяком случае, контакт "через книгу" гарантирует несравненно более широкий круг "ценителей и судей"). Далее, нельзя признать случайным, что Маяковский (как и целый ряд иных поэтов ХХ века, склонных к преломлению в своем творчестве особенностей устной речи - например, С. Есенин, В. Каменский, Н. Асеев, С. Кирсанов, Е. Евтушенко, О. Сулейменов и др.) был очень хорошим (по-настоящему талантливым!) декламатором.


Наконец, и бытующее в критике разделение поэзии второй половины XX века на "эстрадную" и "тихую" возникло на основе именно тех объективных семантических различий, о которых мы сейчас говорим.


Для художников, сориентированных на устное слово, характерна притом ориентация на тождество реально произносимых звуков, на акустическую сторону рифмы - имеется в виду, что художники нередко воспринимают как вполне тождественные те фонемы, которые лингвистически различны, но акустически совпадают в произношении вследствие редукции (гласные), оглушения на конце слов (звонкие и глухие согласные фонемы) и других причин. Такое тождество - не языковое, а речевое (воспользуемся известной антиномией язык/речь). Данная рифмовка может быть интерпретирована как речевая, или акустическая (последний термин в свое время был введен Б.П. Гончаровым (см. Гончаров 1913).


Но наряду с художниками, рифмовка которых имеет акустический характер, существуют поэты, в рифменной практике которых разные фонемы (хотя бы и совпавшие на акустическом уровне в силу причин, подобных вышеупомянутым) рассматриваются как нетождественные. Если для первых их индивидуальное "ухо" и звуки, которые это ухо слышит, являются определяющими факторами для отождествления в рифме, то для вторых на первом плане не реально слышимое ("речь"), но с детства приобретенные ими языковые навыки, навыки различения фонем по их дифференциальным признакам. Такая рифмовка - не речевая, но языковая, или фонематическая.


При описании речевой рифмовки важно знать орфоэпию - от норм эпохи в целом до специфики личного произношения и слуха поэтов. Но информация о далеком прошлом часто отсутствует. Реконструкции неизбежно гипотетичны, что обусловливает их уязвимость, характеризующую и часть реконструкций Б.В. Томашевского. Это не отменяет реальности в общетеоретическом плане явлений акустической (речевой) и фонематической (звуковой) рифмовки.


Еще раз оговоримся, что понятия употребляются здесь нами в свете широко известной лингвистической антиномии язык/речь (которую, впрочем, упорно связывают с именем Ф. де Соссюра, но которая, на самом деле, столетием раньше Соссюра применялась В. фон Гумбольдтом), а не разговорно-бытового осмысления этих слов.


Как напоминает предпринятый беглый обзор, в принципах, управляющих рифмой на протяжении ее жизни в русской поэзии, по сей день остается много неясного. Это положение заставляет в начале книги уделить специальное внимание такой интерпретации эмпирических фактов истории рифмы, традиционно относимых к разряду "исключений", которая позволила бы все же увидеть в них непознанную закономерность. Здесь осуществление подобной интерпретации - одна из первоочередных и давно назревших задач. Вследствие этого автор книги в ближайших ее разделах сосредоточивается на феноменах, "выпирающих" за рамки предлагавшихся в классических очерках закономерностей, а также указывает читателю на наличие иных отклонений (не все из которых отмечаются в классических очерках), также стремясъ интерпретировать их в качестве закономерных этапов рифменной эволюции, а не "исключений"и не "отклонений".


Работы Жирмунского и Томашевского являются, по нашему мнению, исследованиями, подавляющая часть материала которых имеет непреходящую ценность для науки и огромное значение которых неоспоримо. Поэтому в наших критических замечаниях в их адрес (как и в имеющихся ниже полемических наблюдениях, адресованных другим авторам) следует видеть не что иное, как продолжение корректной научной дискуссии по спорным вопросам изучения элементов стиха.

Страницы: 1 2 3



    • Если вам понравилось, поделитесь с друзьями

    » Современная рифма

    Ответить