проверка размера стиха онлайнгенератор стиховподобрать римфу к слову

Рифма Державина как этап «эволюции» русской рифмы (часть 3)




Чтобы ярче ощутить, какой силы диссонанс заключала в себе рифмовка Державина (и наследующих ему поэтов-подражателей), какой необычной должна была она казаться современникам, воспитанным на Ломоносове, Сумарокове и Хераскове, имеет смысл вспомнить следующее. Более ста лет спустя каноничность точной рифмы сильно ослабла - это вытекает уже из концепции В.М. Жирмунского. Но характерно, что даже при этом условии были восприняты как смелое новаторство неточные рифмы Блока и Брюсова (объем которых составлявляет, по Гаспарову, всего лишь менее половины неточностей у Державина).


К определенному моменту своей деятельности Державин, несомненно, занял ведущее положение в поэзии - его "борьба" с предшествующей традицией завершилась, по метафорическому выражению некоторых исследователей, полной "победой".


До этого момента его неточная рифма выглядела как экстравагантная особенность индивидуального стиля. Однако, приобретая репутацию "лучшего" современного поэта (как быстро происходило с Державиным после успеха "Фелицы"), автор неизбежно становится своего рода эталоном "истинной поэзии", то есть образцом для подражания. В этой связи весьма показательно, что еще Жирмунский назвал ряд молодых поэтов, подражавших (в области рифмы) Державину в период расцвета его популярности. (Впрочем, в свете сказанного выше наличия таких подражателей можно было бы ждать априори). Однако, пожалуй, особенно важно конкретизировать то, как реагировал на рифмовку крупнейшего из своих непосредственных предшественников великий Пушкин.


Наблюдение отразившегося в черновиках процесса работы Пушкина над рифмой в 1810-е годы, с одной стороны, и в 1830-е - с другой, сличение черновиков с беловыми редакциями дают интересный материал. "На уровне черновика" точные созвучия встречаются в оба периода. Порой компоненты, образующие соответственно точную и неточную рифмы, в черновике взаимозаменяемы (например, последнее слово не попавшей в беловую редакцию "Дорожных жалоб" строки: "Иль как Анреп в вешней луже" рифмовалось то со "вчуже", то с "в лачуге", то с "хуже" - т. III (2), с. 752. Но "на уровне беловика" судьба неточных рифм в 1810-е годы принципиально отличается от их судьбы в позднейший период. В беловых редакциях своих ранних стихов Пушкин иногда приходит к неточному варианту, без тени сомнения отказываясь от первоначального - точного. Четверостишие "А ты, повеса из повес, На шалости рожденный, Удалый хват, головорез, Приятель задушевный" ("Пирующие студенты" - т. I, с. 61) в черновике содержало точную рифму: "Приятель неизменный" - т. I, с. 350; рифма "могущих/дремучих" ("Кольна" - т. 1, с. 29) в черновике точна: "могучих/дремучих" (т. 1, с. 343). (Здесь решающим аргументом в пользу неточности было желание ввести славянизм). Напротив, в текстах второго периода "мелькнувшие" было в черновом варианте неточные рифмы, как правило, изымаются из окончательного текста либо переводятся в точные (по образцу одного из компонентов). Иногда ради этого перерабатываются объединенные рифмой стихи:


Мыслит: дело я сладил
Глядь, а Балда зайку другого гладит.
(Черновик, т. III (2), с. 1072)

Сравните:


Мысля: дело с Балдою сладит.
Глядь - а Балда братца гладит.
(Оконч. текст, т. III (1), с. 500)

В текстах первого периода, разумеется, тоже есть изредка замена первоначально неточных рифм точными. Но такими заменами явно управляют разные частные мотивы, а не желание "вытравить" неточную рифму из текстов. Это доказывается тем, что в беловых редакциях стихов 10-х годов у Пушкина постоянно можно натолкнуться на неточные созвучия, в беловых же редакциях произведений второго периода такие созвучия практически отсутствуют. Тем самым доброе отношение к рифме данного типа у Пушкина сменилось со временем на противоположное.


Аналогичную (хотя и менее резко выраженную) эволюцию претерпела, по нашим данным, рифменная система близкого к Пушкину П.А. Вяземского. Не располагая здесь материалом черновиков, пришлось применить методику подсчетов39. У Вяземского в стихах первого периода (1808 - 1820) обнаружилось 1,1% неточных женских рифм, в стихах же второго периода (1821 - ок. 1835) подсчеты выявили, как и у Пушкина в аналогичный период, практическое отсутствие неточностей.


Описанные повороты Пушкина и Вяземского от неточности к точности требуют объяснения. Проще всего, конечно, увидеть в неточной рифмовке, в ассонансах результат неокрепшего мастерства молодых поэтов. Однако подобная трактовка очень уязвима для критики. Думать, что рифмовать неточно легче, чем точно, можно лишь в силу недоразумения. Конечно, завораживающее воздействие слова "точность" таково, что точность рифмы может казаться синонимом совершенства, искусности рифмы! Однако на деле отступление от буквализма в повторе звуков означает не только "снятие" одного из правил рифмовки, но одновременно ограничение себя новыми, индивидуально созданными правилами: типы "вольностей" у разных поэтов бывают различные.


"Облегчает" же работу не точность рифмовки, а нечто совершенно иное - ориентация на рифму, структура которой в данный исторический момент канонизована и общеизвестна. Молодой Пушкин, как все начинающие художники, не избежал периода подражания старшим. Более того, именно у Пушкина юношеское подражательство не просто прошло впоследствии, как обычно бывает с поэтами при наступлении творческой зрелости, но переродилось в артистизм - в хорошо известный литературоведам стилевой артистизм, за который он получил у современников (возможно с легкой руки поэта Н. Гнедича) шутливое прозвище "Протей". Можно привести массу различных высказываний о Державине, относящихся к 1800 - 1810-м гг. и свидетельствующих о его огромном "пиитическом" авторитете. Нет нужды доказывать, что такое отношение к Державину разделял и Пушкин-юноша, и что влияние Державина сказалось в ряде особенностей его "лицейской" индивидуальной стилистики. Если оно отразилось и на рифме Пушкина, тогда есть основания думать, что неточная рифма в первые годы XIX в. оказалась канонизована. Ожидать последнего весьма естественно, если Державин действительно имел в эти годы репутацию крупнейшего поэта России.


Что же произошло? Почему восторг перед Державиным Пушкина-лицеиста (с его "Воспоминаниями в Царском Селе") сменился явно несправедливым скепсисом? Ср. известные реплики в письме к Дельвигу в июне 1825 года:


"По твоем отъезде перечел я Державина всего, и вот мое окончательное мнение. Этот чудак не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка (вот почему он и ниже Ломоносова). Он не имел понятия ни о слоге, ни о гармонии - ни даже о правилах стихосложения. Вот почему он и должен бесить всякое разборчивое ухо. Он не только не выдерживает оды, но не может выдержать и строфы (исключая чего, знаешь). Что ж в нем: мысли, картины и движения истинно поэтические; читая его, кажется, читаешь дурной, вольный перевод с какого-то чудесного подлинника. Ей-Богу, его гений думал по-татарски - а русской грамоты не знал за недосугом. Державин, со временем переведенный, изумит Европу, а мы из гордости народной не скажем всего, что мы знаем об нем (не говоря уж о его министерстве). У Державина должно сохранить будет од восемь да несколько отрывков, а прочее сжечь. Гений его можно сравнить с гением Суворова - жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом - довольно об Державине - что делает Жуковский?"


Это письмо не раз цитировалось, однако без комментариев, которые позволили бы понять его в полной мере. Неумолимая логика личного творческого развития развела поэтов-лицеистов в противоположные, притом непримиримо соперничавшие стилистические лагери. Дельвиг, как сам Пушкин, тяготел к карамзинистам. Напротив, В.К. Кюхельбекер стал одним из младших сторонников "Беседы любителей русского слова", где имя Державина было глубоко авторитетно. За три года до встречи с Пушкиным в Михайловском, "по следам" которой Пушкиным написано цитированное письмо, Дельвиг писал Кюхельбекеру: "Ах, Кюхельбекер! сколько перемен с тобою в два-три года. <...> Так и быть! Грибоедов соблазнил тебя, на его душе грех! Напиши ему и Шихматову проклятие, но прежними стихами, а не новыми. Плюнь и дунь, и вытребуй от Плетнева старую тетрадь своих стихов, читай ее внимательнее и, по лучшим местам, учись слогу и обработке".


Кюхельбекер отнюдь не внял этим призывам однокашника и навсегда остался сторонником именно державинской новаторской стилистики. В рамках этой стилистики, вопреки мнению Пушкина, несомненно, "выдерживались" и ода, и отдельная строфа - но "выдерживались" по иным принципам, чем у карамзинистов. Кюхельбекер отнюдь не "проклял" Шихматова, этого тесно связанного с Шишковым поэта; напротив, в том же дневнике он пишет: "У нас отличные два стихотворца - Шихматов и Пушкин". Это не столь уж странно, учитывая, например, что его соратником по "Беседе" был в те годы такой крупный художник их поколения, как "второй Александр Сергеевич" - А.С. Грибоедов (на что и намекается Дельвигом). Работа самого Грибоедова с рифмой тоже была работой стилиста-новатора (хотя в своих рифменных исканиях он и шел в иную сторону, чем Державин), но об этом позже.


Откуда резкий поворот в рифмовке - фактически возврат к старой ригористической традиции сумароковской школы, - поворот, характерный и для Вяземского? Прежде чем ответить, напомним следующее. Дошедшие высказывания современников сохранили для нас такой любопытный факт. В 20-е годы XIX в. произошел резкий перелом в отношении значительной части публики к Державину как художнику! В подтверждение можно было бы привести, например, целый ряд отзывов о нем и его стиле поэтов, близких к "Арзамасу", начиная с приведенного пушкинского "раздраженного, пожалуй, замечания", говоря словами Л.И. Тимофеева (Тимофеев 1958, с. 372), и кончая, например, предсмертной записью арзамасца П.А. Вяземского (в среде карамзинистов сохранившего все же более или менее теплое отношение к Державину): "Поэт, великий поэт Державин опускается нередко до Хвостова, если не ниже".


Такой крутой поворот в сознании "прозревших" современников в сфере рифмы, ритмики и принципов поэтической "связи мыслей" проявился как возврат к тому, что было "до" Державина. Ситуация эта явственно связана с достаточно широко распространенной характерной особенностью литературного развития: "Художественная система Державина значима лишь в отношении к тем запретам, которые он нарушает с неслыханной для его времени смелостью. Поэтому его поэтическая система не только разрушает классицизм, но и неустанно обновляет память о его нормах. Вне этих норм смелое новаторство Державина теряет смысл. Противник необходим ему как фон, который делает значимой новую, державинскую систему правил и предписаний. <...> Показательно, что для поэтов такого типа именно полная победа их системы, уничтожение культурной ценности тех структур, с которыми они борются, становится концом их собственной популярности" (Лотман 1972, с. 56).


К 1820-м годам державинская неточность уже не воспринималась ни как новость, ни как канон. В литературной борьбе 1810-х годов Державин фактически выступал в лагере противников карамзинского "Арзамаса". Именно в его доме неоднократно заседала "Беседа любителей русского слова". Кроме того, новатор, когда-то сокрушивший мощную, но скованную и зашоренную стилистику самой авторитетной поэтической школы восемнадцатого столетия, победив, он действительно стал нормой, образцом для подражаний, а постепенно делался и "стариком Державиным", то есть все более раздражавшей часть молодежи живой литературной "иконой". Раздраженная реплика Пушкина, что он "не имел понятия... даже о правилах стихосложения", многое проясняет в том, какое теперь сложилось отношение к неточной рифмовке Державина! "Пушкин не воспринял многого из того, что было намечено Державиным", - справедливо отмечал Л.И. Тимофеев (Тимофеев 1958, с. 372). Но и от многого из того, что первоначально все-таки было им воспринято, Пушкин впоследствии отказался.


Ранний же Пушкин предстает одним из последних подражателей этой "неправильной", как он полагал впоследствии, рифмовке. Его собственный поворот от неточности происходил на фоне отмеченного еще в работах В.М. Жирмунского почти повсеместного возвращения поэтов к точной рифме, но на творческом пути Пушкина этот поворот выглядит не как следование всеобщему поветрию, а как одно из систематических усилий созревшего художника создать собственную поэтику стиля. Эта поэтика индивидуального стиля Пушкина противостояла стилевой поэтике его самобытного предшественника сразу по многим линиям, подобно тому как державинская система противостояла его старшим современникам. Аналогичным образом происходила, вероятно, эволюция друга Пушкина, тоже "арзамасца", Вяземского.


"Антиклассицизм" рифмовки Державина, как и "антидержавинский" поворот в рифмовке зрелого Пушкина (в типологическом плане оказавшийся возвратом к существовавшей до Державина традиции более точного рифмования), вряд ли могут быть правильно истолкованы, взятые имманентно, "сами по себе". Это так, ибо они не были результатом самонацеленного, самоценного рационалистического экспериментирования поэтов с одним из элементов стиха. Это так, ибо Пушкин и Державин не просто абстрактные имена неких рифмоплетов, а имена художников, поочередно сыгравших роль поэтических лидеров своего времени. По нашему мнению, можно достаточно объективно определить и их роль и вообще реальную "расстановку сил" на литературной арене того периода, используя различного рода документы, содержащие живые высказывания современников о литературе. (Не беда что, методику "точных" подсчетов приложить в данном случае, пожалуй, трудновато. В ней просто не встречается никакой особой необходимости).

Страницы: 1 2 3 4



    • Если вам понравилось, поделитесь с друзьями

    « Причины «эволюции» рифмы. Понятие «точки отсчета» рифменной«эволюции»
    » Многоаспектность рифменной «эволюции»

    Ответить