проверка размера стиха онлайнгенератор стиховподобрать римфу к слову

Рифма Державина как этап «эволюции» русской рифмы (часть 4)




Итак, понятие "эволюция рифмы" не более как весьма условная исследовательская конструкция (именно поэтому мы стараемся ставить слово "эволюция" в кавычки).


Рифмой в узком строгом смысле созвучие слов становится в том единственном случае, когда оно введено в поэтический контекст и выполняет художественную функцию, обусловленную и конкретным обликом данного созвучия и позицией, реально занимаемой им в стихе. Следовательно, рифменным "эволюционным" изменением, очередным эстетически релевантным "шагом" истории рифмы можно признать все-таки лишь тот "сдвиг" по линии точности/неточности, который функционален, то есть способен восприниматься и эстетически осмысливаться художественным сознанием. В противном случае сдвиг имеет микроскопический характер, то есть может быть выявлен исследователем при внимательном анализе, но "функционально нейтрален" (в силу своей недостаточной выраженности) в глазах читателя. Сдвиги первого типа есть результат целенаправленной работы поэтов над своим стилем. Для того чтобы иметь возможность приступить к их удовлетворительному объяснению, необходимо располагать предварительно разнохарактерной филологической информацией о поэтике стиля данного художника, о том, кто действовал в поэзии непосредственно перед ним, вокруг него и после него, то есть иметь за плечами десятилетиями складывавшиеся данные современного литературоведения и опираться на них в своих выводах о рифме. Сдвиги же второго типа есть результат случайных обстоятельств, не имеющих прямого отношения к реальному функционированию литературы как системы, а тем самым к так называемой эволюции рифмы.


Державин, противопоставивший свою стилевую поэтику канонизованной в его время поэтике стиля классицистов, столкнул, в частности, каноническую точную рифму с ее противоположностью. Тем самым он осуществил "сдвиг" первого типа - значимое отклонение в структуре применяемой рифмы от канона. Иными словами, рифма его - закономерный этап "эволюции", и в ней нет ничего загадочного. Однако, видимо, этим не кончилось. Став лидером поэзии, Державин не мог не сделаться объектом подражаний и тем самым создал новую канонизованную традицию, внутри которой его рифма стала восприниматься как норма. А на фоне этой нормы неточного рифмования новаторством могла быть лишь "возвратная" ориентация на точность и новая ее канонизация. Тем самым в схему В.М. Жирмунского целесообразно, может быть, ввести уточняющую поправку: описанное им движение от точности к неточности лишь одна сторона процесса; на этом пути закономерны возвраты; поступательное движение, если оно и происходит, сопровождается непрерывными движениями маятникового типа. Тем самым суть "эволюции" рифмы можно было бы переформулировать более гибким образом: данная "эволюция" осуществляется в форме эстетически значимых отклонений от современного канона (нормы) рифмовки.


Данные выводы частично уже предлагались автором (Минералов 1977). Тогда они были бурно, но, к сожалению, неубедительно оспорены М.Л. Гаспаровым в уже цитировавшейся специальной публикации45. Полемические наблюдения М.Л. Гаспарова и предлагаемая им "встречная" интерпретация явлений рифмы, как всегда и само собой развертываются на фоне статистических таблиц, представляющих итог его работы над большим количеством поэтов XVIII - XIX вв. При этом исследователь всюду подчеркнуто и принципиально ограничивается наблюдением своих цифр, опираясь в своих выводах о рифме только на них. Это "с порога" сигнализирует, что диссонанс его и наших представлений о данном стиховом элементе восходит в сферу литературоведческой методологии.


Итоги нашего подхода к рифме сформулированы выше. Итогом подсчетов М.Л. Гаспарова стала, как он выражается, картина "чрезвычайного разнообразия, в котором рифмовка Державина была лишь одним из многих испробованных и оставленных путей...".


Действительно, такой вывод со всей непреложностью вытекает из таблиц исследователя, где фамилия некоего Державина стоит слева в одной колонке с гордыми именами Козодавлева, Хвостова, Горчакова и др. Речь не о том, что Державина надо писать крупными буквами или обводить золотой рамочкой, а о том, что весь контекст сопутствующих таблице комментариев свидетельствует, что М.Л. Гаспаров воспринимает этого поэта действительно как просто "одного из многих", абстрагируясь от якобы "субъективного" (то есть не проверенного его "точными" методами) представления - свойственного, однако, и современным Державину читателям, и позднейшим литературоведам - о лидерской роли Державина. Особенно "примечательно", по мнению исследователя, то, что "ни один из поэтов не воспринял от Державина самого главного в его манере - равномерного внимания к ЖН, МзН, МоН и ЖЙ".


Аббревиатуры означают проводимую в работах Гаспарова классификацию "типов" неточных рифм.


Данный любопытный аргумент есть не что иное, как вариация и деталировка тезиса о "чрезвычайном разнообразии" рифмовки поэтов конца XVIII - начала XIX в., в том числе и тех, которых мы объединяем, полагая их подражавшими Державину. Довод этот, как нам представляется, свидетельствует уже о радикальной ошибке интерпретатора. "Равномерность" действительно можно "воспринять" от Державина, но лишь одним способом - проведя подсчеты. Однако поэты в отличие от исследователей практически никогда этим глубокомысленным делом не занимаются. Всякий подражатель воспринимает в искусстве объект подражания в принципе совершенно неточно - не аналитически, а синтетически: "на слух", "на глаз"; следовательно, неизбежно не скопирует буквально, а трансформирует его структуру. Одно будет им замечено у поэтического "учителя", другое же он пропустит мимо внимания. А воспринятое каждый затем поймет и применит по-своему, видоизменив по законам собственного стиля. Отсюда - обычная для истории литературы неполная схожесть поэтического "учителя" и "учеников". Цифры сказали исследователю, что именно, как получается из цифр, было "главным" в рифмовке Державина. Но слух, интуиция могли говорить художникам нечто совсем другое. Работа поэтов-подражателей ни в коем случае не сводится к тиражированию канона. Подражание в искусстве есть процесс парафрастический. Это значит, что обнаружение его средствами статистики невозможно. Поскольку цифры всегда будут складываться в чрезвычайно разнообразную, пеструю картину, верующему в них исследователю придется утверждать вопреки реальности, что поэты "непохожи".


Отрицая на основании приведенных выше доводов "даже кратковременную" каноничность неточной рифмовки Державина, М.Л. Гаспаров предлагает встречную идею "первого кризиса русской рифмы" - метафорическую конструкцию, представляющуюся ему наиболее верной обобщающей формулировкой картины, которую обрисовали "точные" данные подсчетов. Эта интерпретация кажется нам окончательным свидетельством того, что М. Л. Гаспаров последовательно проводит в работе аналитические принципы так называемого условно-абстрактного подхода в литературоведении. Автор же данной книги предпочитает иные позиции - позиции функционального подхода, побуждающего при анализе литературного факта задаваться в первую очередь вопросами: почему? в чем художественный смысл феномена? какова его функция? Условно-абстрактный анализ имеет в литературоведении свои традиции, и мы отнюдь не сомневаемся ни в его плодотворности, ни тем более, Боже упаси, в его "праве на существование". Важно, однако, по нашему мнению, четко разграничивать оба подхода, ибо их смешение нередко приводит исследователей к взаимному непониманию.


Условность обобщающих выводов М.Л. Гаспарова становится, пожалуй, особенно ясной из наблюдения "эволюции" рифмы в несравненно более близкий хронологически и более понятный нам период, то есть в XX в. Исследователь обнаруживает здесь еще два "кризиса" рифмы. Мы же видим здесь еще два этапа "пульсации" от одной канонизованной стилевой традиции к другой ("возрожденной") и обратно (1900 - 1920-е и 1950 - 1960-е годы). Особую роль в распространении того, что именуют иногда "новой рифмой XX в." сыграл, несомненно, В. Маяковский. Значение рифмовки Маяковского для поэтов XX в. невозможно понять, абстрагируясь от роли, которую этот художник сыграл как целостное явление, "фигура" (личность, творчество, легенда и т. д.).


Роль эту никак не выразишь цифрами, но в самоосмыслении данной эпохи, в строе ее культуры Маяковский своеобразно воспринимался как НОВАТОР (который один все новое в поэзии "начал", и к которому все новое здесь "восходит"). Аналогия Державин - Маяковский уже известна в науке, и в сфере стиля она опирается на явное типологическое сходство49. Подобно Маяковскому, колоритная фигура Державина - поэта, государственного деятеля, человека с сильным и независимым характером - доминировала в самоосмыслении поэзии грани XVIII - XIX вв. и специфически выделялась в строе современной культуры. Решать вопрос о его рифме и ее влиянии на современников, сняв со счетов его поэтический авторитет, вряд ли значит приблизиться к исторической реальности. Равным образом вряд ли можно закрыть данный вопрос, приравняв психологию поэтов к психологии исследователя стихосложения...


Даже современные поэты, работающие с "зеркальной", предударной рифмой, считают себя последователями Маяковского, хотя в творчестве последнего почти нет показательных образцов "новой рифмы" именно данного типа. Это напоминает о том, что парафразирование - весьма разнообразное явление, протекающее даже в формах "отталкивания" от "образца". Подсчеты говорят, что рифма Е. Евтушенко, П. Вегина, Р. Рождественского, В. Сосноры, О. Сулейменова и др. резко отлична от рифмы Маяковского. Но никто (вероятно, и сами поэты) не усомнится в их генетической связи. То же приходится сказать о рассмотренных фактах из далекой эпохи грани XVIII - XIX вв. "Исключениями" в очерках "эволюции" рифмы признаются, как правило, поэты с обостренным вниманием к рифме. Последняя - важный элемент их индивидуального стиля. Роль таких поэтов в "эволюции" рифмы особенно велика. Например, Державин "загадочен" (Самойлов 1973, с.82) лишь до тех пор, пока исследователь исходит как из аксиомы из того, что история рифмы - поступательный и необратимый процесс, а не процесс развития к противоположному состоянию (и обратно). На деле державинская практика вызвала именно "пульсацию" нормы рифмоупотребления от точности к неточности и обратно. Сама же "эволюция" рифмы оказывается зависящей от смены художественных систем в их целом, она может даже быть одним из естественных следствий такой смены. Понимать эту "эволюцию" как саморазвитие вряд ли верно.

Страницы: 1 2 3 4



    • Если вам понравилось, поделитесь с друзьями

    « Причины «эволюции» рифмы. Понятие «точки отсчета» рифменной«эволюции»
    » Многоаспектность рифменной «эволюции»

    Ответить